«А, не хочешь! Ну и оставайся один, косней в своем индивидуализме. А у нас — веселая соборность!»

О Федоре Сологубе: критика, статьи, воспоминания, исследования

Заметки М. А. Волошина «<Федор Сологуб>»

Максимилиан Волошин
Максимилиан Волошин

 

1

 

Если б меня спросили, кто самый1 значительный из современных беллетристов,2 то я не колеблясь назвал бы Ф. Сологуба. Для меня нет сомнения, что он больше всех других современных романистов и прозаиков имеет шансы остаться в истории литературы.

Язык его совершенен. Темы его произведений значительны и лишены временного характера. Он3 умен, зол, утончен, неожидан. Он пишет загадками и в то же время всегда кристально ясен. Он ставит читателю капканы и западни. А этого нельзя не ценить.

Но на всех произведения<х> его лежит печать4 мертвенности. На всем печать того мертвенного совершенства, которое бывает лишь на произведениях посмертных, произведениях людей, давно умерших, произведениях, на которые время положило свою золотую печать.

Иногда кажется, что он является лишь издателем сочинения какого-то давно умершего поэта.

5 И когда6 вглядишься внимательно в его наружность — в этот обнаженный желтоватый лоб, в тонкие очертания носа, восковую бледность кожи, то и в лице его видишь то же мертвенное совершенство. Его лицо красиво той строгой и нежной красотой, которой красивы лица покойников, — успокоенностью и значительностью смерти.

Но за этой смертной ясностью в его лице таится страшное: это недобрый покойник. Он из тех, кого не принимает земля, из тех, что выходят иногда из могилы.

И мелькает мысль: не является ли сама смерть для него только маской, быть может, только маской порядочности, которую он надевает, чтобы быть с живыми.

Язык его, стиль его удивительно схожи с лицом — та же мертвенная законченность, успокоенность, та же порядочность смерти, а <за> ней нарушения, соблазны, тайные7 отлучки из могилы.

Разговаривать с Сологубом невозможно.8 В ответ на слова собеседника он повторит его собственные последние слова, повторит три и четыре раза, и каждый раз чуть-чуть меняя интонации и вкладывая чуть-чуть иной смысл. Сперва это покажется рассеянностью, потом иронией, а наконец станет жутко.

И вот я закрываю глаза и слышу ясно, как Сологуб повторяет своим неторопливым, спокойным немного старческим голосом: «Станет жутко... Станет жутко...». Помолчит, еще раз скажет еще тише: «Станет жутко». И тогда по волосам пробежит холодный ветерок.

Однажды я слышал, как он, сидя в углу комнаты, повторял последние слова собеседника: «Блаженны плачущие... Блаженны плачущие...».а И потом прибавил: «Да... этот человек умел шутить...».

Но в разговоре он редко бывает настолько откровенен и разговорчив. Зато в его произведениях таких оговорок очень много. И ни одна из них не сделана случайно.

 

2

 

Среди современных поэтов нет лица более трагического, более змииного, чем лицо Сологуба.

Если перед некоторыми художниками, как Кузмин,9 останавливаешься в недоумении и спрашиваешь, зачем возникли эти мертв<ецы> из земли, пред пришествием какого Мессии, то перед Сологубом этого вопроса не может явить<ся>, так очевидно глубоки ненужность и неуместность его совершенства в варварские дниб варварского народа.

Кому нужно знать, что в настоящее время живет писатель, который пишет лучшей прозой, которую до сих пор знала русская литература, что он довел русский язык до такого совершенства и утонченности, которых он еще не достигал ни в руках Пушкина, ни Гоголя, <ни> Турген<ева>, ни Чехова, что ему по справедливости можно отдать10 венец первенства11 в области стиля.

12 И кто может постигнуть всю тонкость змииного ведения и глухого отчаян<ия>, скрытого этим прозрачным благоухающим языком. Его искусство прекрас<но>, велико, <нрзб.>, утонченно и глубоко ненужно. Не было в России писателя более ненужного для его современников, как Сологуб. Не только для читателей, которые не знают его или не понимают, но и для поэтов, для избранн<ых>, которые и понимают, и чувствуют, но не могут ни принять, ни научитьс<я>.

И в то же время он говорит нам все время о какой<-то> другой эпохе, которая наступит в России и13 когда он будет бесконечно нужен. В нем так мало временного, что даже и теперь, когда он печатает новое произведение, кажется, что это <он> публикует вновь открытые рукописи, посмертные произведения давно умершего автора.

Хочется сравнить его с искусств<енным>14 древом познания, лишенным плодов. Он соблазняет, но ничего не открывает. Под15 сению его ветвей16 охватывает сон, который «слаще яду» (характерное для него слово). Сон уводит в смерть.

Сологуб везде говорит только об одном — о смерти. Жизнь для него только одно из преображений смерти. В радости существования только особенно тонкий вкус смерти. Дети ему дороги потому, что они полнее чувствуют сладость смерти, чем взрослые.

17 Жизнь безобразна и чудовищна. Смерть утончает и просветляет ее. Он18 помнит19 символы леонтинских мистерий: желчь жизни и мед смерти.

Все около него и в нем говорит о смерти. Когда смотришь на его старческое благообразное лицо, то думается: вот недобрый покойник.

Слова его проникнуты20 бывают тончайшей ироние<й> и едкос<тью>, за которыми скрыто слишком много пережитого.

Помню одну фразу, подслушанную в его разговоре, которая раскрыла его душу: «"Блаженны плачущие... Блаженны плачущие...", да, этот человек умел шутить...».

У него личные отношения с Христом. Он не может быть без него и не может простить ему, что он был на земле.

 

Примечания:

a. Цитата из Евангелия от Матфея, гл. 5.

b. Имеется в виду первая мировая война.

 

1. Далее зачеркнуто интере.

2. Далее зачеркнуто и к.

3. Далее зачеркнуто очень.

4. Далее зачеркнуто соверш.

5. Зачеркнуто Но.

6. Далее зачеркнуто посл.

7. Далее зачеркнуто покиданья мо.

8. Далее зачеркнуто Если, например, сказать ему.

9. Далее зачеркнуто Сомов.

10. Далее зачеркнуто паль.

11. Далее зачеркнуто ру.

12. Зачеркнуто Его.

13. Далее зачеркнуто которая не будет.

14. Далее зачеркнуто прекрасным.

15. Далее зачеркнуто его.

16. Далее зачеркнуто которые.

17. Зачеркнуто Они ему.

18. Далее зачеркнуто всегда.

19. Далее зачеркнуто слова греч. эллинских.

20. Далее зачеркнуто ирон.

 

Источник: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1974 г. Л.: Наука, 1976.